metrika: (Default)
Вдруг дошло до меня, что я ни разу в жизни не была в Новодевичьем монастыре. Посети я любой другой город с туристическим визитом, ни за что бы не пропустила ни монастырь, ни кладбище. А тут уже лет 25 как москвичка, и ни разу.
День сегодня отличный, работа только вечером, решила устроить себе экскурсию. Опять же, пока туда еще пускают не только верующих.

20150428_110202.jpeg

Несмотря на многочисленные объявления, утверждающие обратное, вход на территорию монастыря бесплатный. Как сказала мне девушка в кассе: "Погулять по территории и помолиться в Смоленском соборе для россиян бесплатно". Тем не менее, я купила билет на экспозицию. Могла бы и не покупать. Кроме небольшой выставки икон (в которых я не разбираюсь), смотреть нечего. Самое интересное в экспозициях - сами помещения. А вот погуляла с удовольствием. Правда, все закрыто. Колокольня на реставрации, а Смоленский собор, в котором якобы "можно помолиться" просто заперт и объявление гласит, что он закрыт до конца мая.

Изображение1.jpeg

По территории погуляла с удовольствием

Изображение2.jpeg

По кладбищу тоже. Ну да: артисты, писатели, ученые,... много-много генералов. Все сидят (пардон, лежат) друг у друга на головах. Размер могилы говорит о статусе. Посмертная иерархия... Интересно, кто это решает... Со смешанным чувством смотрела на могилы старых большевиков. Надписи "Член вкп(б) с 1905г.", "член вкп(б) с 1907г" и год смерти 35-36. Видимо, умерли в своей постели, похоронены с почестями. Повезло!

И только у одной могилы я пожалела, что пришла без цветов. Ее не было в списке знаменитостей на входе, но когда мне встретились несколько надгробий с надписью "народоволец", я поняла, что она должна быть здесь. Залезла в интернет, и узнала, как ее найти. Как она жила скромно и аскетично, так и лежит там... С фотографией красивой юной Верочки, а не железной женщины Веры Фигнер...

Изображение5.jpeg

В конце запечатлела еще одну достопримечательность: тамошний туалет конструкции "дырка в полу". Даже хотела задержаться и посмотреть как японские туристы дофотографируют могилу Чехова и зарулят туда.

Изображение4.jpeg
metrika: (Default)

Конечно, дурной тон писать о книге, прочитав только треть. Но я боюсь такими темпами пока доберусь до конца, забуду начало.
У меня первый раз такое: считаю книгу интересной, но продвигаюсь по ней с диким скрежетом. Проще говоря, тяжело дается чтение. Возможно, причина в том, что я плохо подготовлена. Плохо знаю основную канву событий, поэтому тяжело воспринимаю подробнейшее их описание. Но вероятнее сам автор на меня так действует.

Суханов подробно описывает события февральской революции, в которых принимал участие. Свою работу в совете рабочих и солдатских депутатов, исполнительном комитете. Все, чему он был свидетелем с февраля по октябрь 17 года. С его партийной принадлежностью я так толком и не разобралась. Вроде меньшевик, но "внефракционный". Я так понимаю, у него были разногласия как с большевиками, так и с меньшевиками, но и от эсеров он был далек.

Что меня поразило сразу же, с первых строк. Удивительная смелость автора. Он знает решение всех проблем и не боится ошибиться. Он готов браться за самые сложные вопросы и уверен, что сумеет их решить. Он не боится радикально перекраивать жизнь страны, он уверен, что все пойдет именно так, как он задумал. Он верит в теорию и в то, что практика ей полностью соответствует. У меня как-то сразу отпали все вопросы к интеллигентам. Их привычно упрекают в том, что они не знали страну, увлекались теориями, но они просто дети по сравнению с революционерами вроде Суханова. Кадеты как раз вечно сомневались, потому что хорошо осознавали сложность и неоднозначность ситуации. А Суханов и ему подобные не сомневались: "Что тут думать, трясти надо". Хотя, конечно, нельзя забывать, что кадеты писали свои мемуары в эмиграции в 30-40-х годах, а Суханов пишет по горячим следам в 18-19 году. Сильно утомляет доктринерство. Несмотря на беспрецедентную подробность мемуаров, живой жизни в них удивительно мало. Вместо людей ходячие наборы тех или иных взглядов. Вместо атмосферы времени - "настроения масс". Причем, эти настроения представлены не конкретными проявлениями, а опять теоретическим описанием.

Удивительно, как часто автор попадает в элементарные логические ловушки, сам этого не замечая. Выходит из очевидных противоречий нагромождением каких-то совершенно диких конструкций. Я вот так и не поняла, это особенность мировоззрения или просто недостаток образования.

Часто употребляет слова "демократические силы", "демократия" в противовес "буржуазии", "цензовому правительству" и "империалистическим силам". В какой-то момент правда оказывается, что на стороне "империализма" кроме буржуазии и интеллигенции выступает все крестьянство и заметная часть "несознательных" рабочих. И становится совершенно непонятно, кто же тут действует в интересах "людей труда", а кто в интересах "жалкой кучки" капиталистов. Интересно, сидя в сталинских тюрьмах, он что-нибудь переосмыслил?


В общем, в этой книге наглядно показано, как в очередной раз в нашей истории неизбежно простота победила сложность. Горькое чтение, хотя, вероятно, необходимое.

PS. Вот думаю, пора ли вводить тег "дом не мог не сгореть".
metrika: (Default)
Я сейчас читаю очередную книжку про охранку и слушаю очередной роман про Александра II.
Роман, кстати, неплохой (не хуже, чем у Радзинского). Даром что автор (Александр Яковлев) православный государственник.
Но вот когда дело пошло к концу и речь зашла о терроре, тормоза у автора немного того, начали заедать.

В общем, это понять можно, так как проблемы перед обществом стоят те же самые. Остроту свою они не потеряли, а главное, решения их так и не нашлось. Говоря о деле Веры Засулич автор утверждает, что общество потеряло голову, рукоплеща террористке. Что если бы не единодушная поддержка оправдательного вердикта, не было бы ни убийства Александра II, ни возможно 17 года. Вот, мол, до чего доводит оголтелое противостояние властям и отказ с ними сотрудничать.
Однако он почему-то забывает, что общество как раз всеми доступными ему способами пыталось с властью сотрудничать. На протяжении нескольких десятилетий оно пыталось разделить ответственность и хоть как-то поучаствовать в управлении. Но ему каждый раз говорили, что это не его ума дело, царю-батюшке виднее, какие реформы проводить и какие свободы даровать.

Что касается дела Веры Засулич, то я уверена, если бы власть не пыталась "отмазывать" Трепова, если бы признала его долю вины в случившемся, никакого оправдания не было бы. И уж точно не было бы единодушной поддержки террора. Дело ведь не только в происшествии с Боголюбовым. Трепов успел достаточно возмутить общество своей безнаказанностью. Именно против этой безнаказанности общество и протестовало. Никаких других возможностей окоротить зарвавшегося чиновника люди не находили.

Интересно, что автор возмущается цинизмом защитника Засулич, который доказывал, что убивать-то она не хотела, а хотела привлечь внимание, сделать символический жест. И тут же совершенно спокойно рассказывает о недальновидности полицейских властей, выпустивших ее слишком поспешно. Тогда как сразу же поступило распоряжение задержать ее и наказать административно. Вообще, сам факт наличия распространенной практики административных арестов и высылок (без суда, следствия и закона) о многом говорит. Наряду с вполне цивилизованным судопроизводством: с защитой, судом присяжных, независимостью судей, вовсю применялись бессудные, никем не контролируемые, наказания. Напоминает Жванецкого "У нас по билетам, но можно и так". В общем, "дом не мог не сгореть". Печально...
metrika: (Default)
Давно хотела написать...

Революционеры прошлого, как известно, были люди бесстрашные. На смерть шли невозмутимо и ходатайствовать о помиловании считали позором и слабостью. Но было одно наказание, которого они боялись больше смерти. Так как его невозможно было выдержать "достойно". В любом случае человек оказывался обесчещенным. Я говорю о порке.

Возможно, существуют специальные исследования, посвященные этому вопросу. С удовольствием бы их почитала. Я же пока черпаю информацию в основном из мемуаров, и информация эта заставляет задуматься.

Прежде всего, это наказание отчетливо сословное. Ко времени описываемых событий дворян не пороли уже очень давно. Простых же людей пороли регулярно и в массе своей они не воспринимали это как что-то унизительное. Оценивали тяжесть этого наказания по урону физическому, а не моральному. "Лишение прав состояния", которым сопровождались тяжкие приговоры, подразумевало прежде всего разрешение на порку. Начальство тюрем все время пугало заключенных этой возможностью, но благоразумно старалось воздерживаться от исполнения угроз. Не из человеколюбия, понятно. А потому, что исполнение ее оказывало  дисциплинарное воздействие, противоположное желаемому. Выпоротым заключенным становилось нечего терять.

Когда в революцию пришли разночинцы, все они унаследовали дворянское отношение к этому наказанию. Борьба за статус политического заключенного (фактически борьба за уважение) свои крайние формы принимала именно в борьбе с поркой. Самые "громкие" бунты и массовые самоубийства происходили именно когда начальство тюрем осуществляло свое право пороть политических.

Самое странное, что при всем этом выпоротый человек считался навсегда опозоренным. Ему сочувствовали, жалели, но уважать по-прежнему не могли. Именно поэтому таким частым ответом на порку было самоубийство. И именно поэтому всегда циркулировали слухи о том, что того или иного деятеля тайно выпороли. Подозреваю, что многие действительно скрывали этот факт, если его можно было скрыть.

Конечно, ситуация потихоньку менялась. Все больше людей находили в себе силы открыто заявить, что подверглись этому наказанию и не считают себя ни виноватыми в нем, ни опозоренными. И что весь позор целиком падает на палача, а не на жертву. В обществе эти люди находили все больше сочувствия. Хотя даже те, кто "головой" понимали правоту такого подхода, в глубине души не могли относиться к своим поротым товарищам по-прежнему. Те несли на себе печать какой-то "нечистоты", какой-то вины за происшедшее.

Сейчас это трудно понять. По нашим представлениям, в те времена были и наказания тяжелее, и унижения глубже. Однако же, в наше время есть нечто похожее... Я говорю об изнасилованиях...
metrika: (Default)
Сначала не собиралась тут писать про эту книжку, так как вроде бы все написала на лайвлибе. Но вот сколько времени прошло, а я все про эту книгу думаю.

Во-первых, я теперь окончательная поклонница Будницкого. Казалось бы, он ничего такого не сделал, только собрал. Причем, с подавляющим большинством этих мемуаров я уже была знакома в цитатах по другим книгам. Но какой потрясающий эффект! Целое получилось много больше и глубже составляющих.

Во-вторых, мне теперь кажется стало понятнее, как они (а потом и мы все) дошли до жизни такой и что у них было в голове. Именно сочетание этих разных мемуаров (в некоторых из которых они рассказывают друг о друге) немного проясняет картину. Я бы только еще добавила к ним выдержки из мемуаров Фигнер.

В-третьих, многое стало понятным про тюремный быт. Прежде всего, что не надо считать вольницу 1905-07 годов стандартом царской тюрьмы вообще. Хотя. конечно, со сталинскими застенками не сравнить. В чем, впрочем, некоторые мемуаристки смогли впоследствии сами убедиться.

В-четвертых,... и все-таки мы ходим по кругу...
metrika: (Default)
Читаю воспоминания террористки Ивановской. Она участвовала еще в народовольческих покушениях на Александра II. Потом играла роль кухарки на конспиративной квартире перед покушением на Плеве и т.д. Бежала с каторги.
Вот что она рассказывает о нелегкой жизни нелегальных:

"Измуившись за день большими переходами, несколькими свиданиями в противоположных концах города, - вечером, как бездомный бродяга, с тревожной болью обдумываешь, куда идти и где безбоязненно примут и пригреют всю уставшую, обессиленную. И весьма нередко, запоздавши из-за дальности расстояния, рискуешь остаться на улице в студеную зимнюю ночь... Конечно, для нелегального кочевой образ существования был наиболее безопасен, но, к сожалению, он черезчур выматывал силы, нервировал: всегда на людях, среди незнакомых, к тому же порой боязливых".

И тут же рассказывает, как остроумно эту проблему решала одна ее знакомая.

"Одна бежавшая из тюрьмы с.-д. рассказывала мне такой случай: "Прихожу в знакомую семью. Вечерело. Дома одна хозяйка. Она знала, что я нелегальная, я объясняю безвыходность своего положения, выражая категорическое намерение у них ночевать. Хозяйка заявляет столь же решительно свое желание, чтобы я ушла. Как вы полагаете, что я сделала? С твердым видом сажусь на кушетку и объявляю, что идти мне некуда, и я ночь проведу у них. С хозяйкой начинается истерика, но и это меня мало убеждает в том, чтобы следовало из-за дуры угодить опять в тюрьму. И до утра оставалась у нее..."
metrika: (Default)
Божена все время поминает народовольцев в своих призывах мочить сатрапов. Тогда как ей по духу ближе все-таки эсеры. И я бы даже сказала эсеры-максималисты. Народовольцы-то как раз очень гордились тем, что у них к жертвам "ничего личного". Никакой мести не только за себя и товарищей, но даже за народ "вообще". Все исключительно ради пользы будущей революции. А вот позже как раз расцвело то самое, к чему призывает Божена. Эсеры с филиалами дошли до того, что в некоторые моменты жалобы в блоге местной прокламации было достаточно, чтобы конкретные омоновцы жандармы или тюремщики были обречены. Причем, мстители появлялись стихийно, действовали иногда несколько групп, независимо друг от друга, без всякой организации и централизации. Интеллигенция на словах открещивалась, на деле сочувствовала. "Конечно, это ужасно, но терпеть-то уже невозможно, а других форм протеста народу не оставили". Немедленным последствием этого было ощутимое изменение режима в местах лишения и гораздо более вежливое и уважительное отношение к политическим всех представителей власти. Рядовые исполнители откровенно испугались.

Более отдаленные последствия неслыханной волны террора 1905-1907г. мы все знаем.
metrika: (Default)
Я тут почитала двух авторов, серьезных историков, пишущих про терроризм конца 19 - начала 20 века. Анна Гейфман и Олег Будницкий. Гейфман работает за границей, Будницкий у нас.

Пока читала Гейфман, просто раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, видно, что проделана колоссальная работа, перелопачены горы архивных материалов, приведены очень интересные факты. Но вот нет ощущения серьезности. И дело даже не в том, что я не согласна с некоторыми ее выводами. Отталкивает сама "смелость" и "легкость", с которой эти выводы делаются. Я прекрасно осознаю, что у меня нет компетентности судить о фактах и даже во многом об интерпретациях. Но настораживает само построение рассуждений. Например, я замечаю, что выдвинута версия, противоречащая довольно распространенной точке зрения. Но это противоречие никак не обосновывается и не объясняется. О нем даже не упоминается. При том, что в других случаях автор охотно полемизирует с предшественниками. Или одни и те же источники (в частности, конкретные мемуары) в одном случае объявляются недостоверными (искажающими события с целью себя обелить), в другом случае на них же ссылаются для подтверждения. Те публикации, с которыми автор не согласна, упоминаются в общем, без указания конкретных авторов и пунктов расхождений. Подробные данные даются только на те работы, которые Гейфман приводит для подтверждения своих выводов.
С другой стороны, каждый факт подтвержден ссылкой на архивные источники. И этих ссылок реально очень много. Я даже в какой-то момент подумала, что это возможно западная традиция - ссылаться не на предшественников, а на первоисточник. В конце концов, она на основе исследованных документов делает собственные выводы и вероятно не обязана разбирать, что по этому поводу думали другие.

В общем, я уговаривала себя, что просто придираюсь к Гейфман. Пока не раскопала где-то ссылку на ее трехчасовую лекцию. Прослушала несколько отрывков в разных местах и поняла, что не просто так ее текст меня коробил. Эта лекция, эта интонация... это просто Латынина какая-то. Мне сложно точно описать, тем более, что я сознательно не вслушивалась собственно в содержание. Но это было скорее политическое выступление, чем лекция. Причем, выступление не интересное, вялое, с неумением четко выразить свою мысль.

А потом я начала читать Будницкого. И с первых страниц мне стало хорошо. Не от того, что он пишет, а от того как это делает. Я вдруг поняла, что у Гейфман мне очень не хватало пространства для сомнений. Она его не оставляет читателю. У нее все стройно и ведет к определенным выводам (ее выводам). Будницкий все "выходы" честно оставляет открытыми. Ну и в довершение всего я его послушала. (он участвовал во многих исторических передачах на "Эхо Москвы"). И почувствовала разницу.
metrika: (Default)
Все-таки история - коварная наука.
Читаю сейчас главу книжки Анны Гейфман об Азефе. Там, где рассказывается о его разоблачении с помощью показаний бывшего главы департамента полиции Лопухина. Это действительно один из самых загадочных моментов в истории Азефа. Почему высокопоставленный чиновник (пусть и бывший), дворянин, аристократ совершил фактически предательство и государственное преступление?
Традиционно считается, что он это сделал под влиянием момента, услышав разоблачения Бурцева. Будучи подавлен той реальной ролью, которую как оказалось Азеф играл в организации терактов. Плюс удачно построенная беседа, плюс психологические особенности самого Лопухина. К тому же в тот момент он вероятно не осознавал значения и последствий своих показаний.
Гейфман выдвигает другую версию:  что на Лопухина было оказано серьезное давление. Его шантажировали, угрожали семье и даже похищали дочь. При том, что сам факт похищения другими историками не отрицается, версия считается несостоятельной. Подробно она рассмотрена например в книге Прайсмана. Сразу скажу, мне эти объяснения показались более чем убедительными.

Оба автора наряду с какими-то "материальными" фактами (сопоставлением дат, выдержками из документов, свидетельств очевидцев и т.д.) приводят соображения интеллектуального или психологического характера. Они тоже весьма серьезны, но их оценивать тяжелее, чем первые. (Хотя и с первыми не все так просто). Там тоже много всего интересного. Но я хочу остановиться лишь на одном моменте.

Гейфман пишет исходя из того, что в то время и в той среде похищение родственников с целью давления на нужного человека нашло бы и понимание, и поддержку. По крайней мере, нашло бы организаторов и исполнителей. А все, что написано в мемуарах революционеров, пустые речи, которым нельзя верить.
Прайсман же (и я с ним) с этим в корне не согласен. "Да скажи Лопухин во время своей встречи с Аргуновым, что он назвал фамилию Азефа в ответ на похищение дочери,  он подписал бы Бурцеву смертный приговор!  Его бы как жертву шантажа оставили бы в покое... В общественной обстановке России 1908-09  гг резко осудили бы похищение дочери даже с целью получения информации о тайном сотруднике полиции."

Мы так привыкли сейчас, что нет ничего, на что люди не могли бы пойти ради своих целей, что такой аргумент кажется просто смехотворным. И тем не менее, по моим впечатлениям от всего до сих пор прочитанного Прайсман прав в каждом своем предположении, а Гейфман ошибается. Не потому, что эсеры или Бурцев белые и пушистые. Я охотно поверю, если скажут, что Лопухина собирались взорвать вместе с той же самой дочерью, да женой, да еще тремя внуками впридачу. Но вот похищение, шантаж близкими - это по моим ощущениям настолько поперек времени... Возможно, позже, возможно отдельные группы анархистов. Но уж никак не Бурцев и не эсеры.

Ну и конечно Гейфман ошибается или не замечает еще многих вещей, которые, как мне кажется, тоже вполне были естественны для того времени, но кажутся ничтожными сейчас. Например, что Лопухин был действительно шокирован масштабом двойной игры Азефа. После того, какой путь прошли преемники охранного отделения, каких высот дна они достигали в своей деятельности, нам кажется абсолютно нереальной такая чувствительность руководителя полиции. Но ведь нереальным сейчас кажется и сам размах деятельности Азефа. Легче признать, что это все организовали его кураторы с подачи влиятельных властных группировок. (Многие, кстати, придерживаются именно такой точки зрения). Это в некотором роде легче, чем знать, что  каждый руководствовался лишь своими мелкими материальными, служебными или сию-секундно политическими интересами.


Для желающих составить собственное впечатление:
Книга Прайсмана "Террористы и революционеры, охранники и провокаторы" (глава 20)
Глава из книги Гейфман "В сетях террора. Дело Азефа и русская революция"
metrika: (Default)
Плевалась, пока читала. Мои домашние вдоволь наслушались, что я думаю об этих двух гэбистах, их литературных талантах и их понимании истории. Теперь ваша очередь, так что, хотя к концу чтения я и поостыла, боюсь, получится длинно и возмущенно.

Начну с того, что книга просто плохо сделана )

И о провокации
Мне казалось, что книга о жандармах никак не может обойти этот вопрос. Неизбежно придется прослеживать развитие, делать выводы, давать оценки. Размечталась.
Правда, авторы еще в предисловии расставляют точки над i: "...провокация означает только одно: когда спецслужба сама провоцирует и подталкивает объекта своего наблюдения на совершение преступления и создает ему для этого благоприятные, заманчивые условия" И хотя признают, что "такое кое-где случается сейчас и случалось в прошлом", но в книге просто нет упоминания о таких "случаях".

Судейкин - честнейший и талантливейший работник, и не помышлявший об использовании агентуры в личных целях. Его просто оболгал Дегаев, а историки до сих пор верят. Зубатов - вообще веха в работе спецслужб, и если бы ему дали как следует развернуться, то ни марксизма, ни большевиков не было бы, а царь батюшка правил бы до сих пор.  Про Азефа, как я уже говорила, вообще ничего не сказано. Описано правда несколько провинциальных скандалов о высосанных из пальца разоблачениях. (К примеру, тайная типография, полностью организованная и снаряженная полицией.) Но это, упаси бог, не называется провокацией. Просто недалекий чиновник хотел выслужиться, ну и толкнул липу. Так его же разоблачили!

С настоящим возмущением авторы описывают скандал во Франции в 1890г. Тогда агент полиции прямо финансировал создание динамитной мастерской и содержал на свои деньги нескольких революционеров-эмигрантов. Авторы сетуют, что "115 лет тому назад правосознание граждан - даже французских - не было таким продвинутым".  Сейчас бы "99.9 процента руководителей современных спецслужб поступили бы в аналогичной ситуации, как Рачковский, и ни один правозащитник не осмелился бы обвинить их в провокации". И никаких рассуждений о том, насколько агент имеет право участвовать в революционном движении, какие соблазны возникают у него и его руководителей, почему кураторы вынуждены были сквозь пальцы смотреть на прямое нарушение инструкций и т.д. Ни слова об этом клубке проблем.
metrika: (Default)
Плевалась, пока читала. Мои домашние вдоволь наслушались, что я думаю об этих двух гэбистах, их литературных талантах и их понимании истории. Теперь ваша очередь, так что, хотя к концу чтения я и поостыла, боюсь, получится длинно и возмущенно.

Начну с того, что книга просто плохо сделана )

И о провокации
Мне казалось, что книга о жандармах никак не может обойти этот вопрос. Неизбежно придется прослеживать развитие, делать выводы, давать оценки. Размечталась.
Правда, авторы еще в предисловии расставляют точки над i: "...провокация означает только одно: когда спецслужба сама провоцирует и подталкивает объекта своего наблюдения на совершение преступления и создает ему для этого благоприятные, заманчивые условия" И хотя признают, что "такое кое-где случается сейчас и случалось в прошлом", но в книге просто нет упоминания о таких "случаях".

Судейкин - честнейший и талантливейший работник, и не помышлявший об использовании агентуры в личных целях. Его просто оболгал Дегаев, а историки до сих пор верят. Зубатов - вообще веха в работе спецслужб, и если бы ему дали как следует развернуться, то ни марксизма, ни большевиков не было бы, а царь батюшка правил бы до сих пор.  Про Азефа, как я уже говорила, вообще ничего не сказано. Описано правда несколько провинциальных скандалов о высосанных из пальца разоблачениях. (К примеру, тайная типография, полностью организованная и снаряженная полицией.) Но это, упаси бог, не называется провокацией. Просто недалекий чиновник хотел выслужиться, ну и толкнул липу. Так его же разоблачили!

С настоящим возмущением авторы описывают скандал во Франции в 1890г. Тогда агент полиции прямо финансировал создание динамитной мастерской и содержал на свои деньги нескольких революционеров-эмигрантов. Авторы сетуют, что "115 лет тому назад правосознание граждан - даже французских - не было таким продвинутым".  Сейчас бы "99.9 процента руководителей современных спецслужб поступили бы в аналогичной ситуации, как Рачковский, и ни один правозащитник не осмелился бы обвинить их в провокации". И никаких рассуждений о том, насколько агент имеет право участвовать в революционном движении, какие соблазны возникают у него и его руководителей, почему кураторы вынуждены были сквозь пальцы смотреть на прямое нарушение инструкций и т.д. Ни слова об этом клубке проблем.
metrika: (Default)
Разочаровала меня "бабушка русской революции". Что называется, ни о времени, ни о себе. Вроде бы стремится написать о недооцененных товарищах, но ничего кроме общих слов для них не находит. В итоге, получается только перечисление фамилий. О событиях пишет отрывочно, упуская важные моменты. (Сужу по описанию "процесса 193") Масса неточностей и умолчаний, делающих непонятным, что же вообще там происходило. Если читать только Брешковскую, то можно подумать, что ни "Народной воли", ни "Черного передела" вообще не было. А была только одна партия социалистов-революционеров чуть ли не с 60-х годов. Причем, про саму партию, про ее создание (чего я как раз ожидала) вообще ничего не пишет. Упоминает, что "пришлось много поездить" в период формирования, и все.
Обычно те мемуаристы, которые не фиксируют события во всей их полноте, много пишут о людях. В том числе о себе. О характерах, переживаниях, каких-то частных подробностях личных отношений. У Брешковской ничего этого тоже нет.
А ведь женщина-то выдающаяся. Придется читать о ней у кого-нибудь другого.
metrika: (Default)
Разочаровала меня "бабушка русской революции". Что называется, ни о времени, ни о себе. Вроде бы стремится написать о недооцененных товарищах, но ничего кроме общих слов для них не находит. В итоге, получается только перечисление фамилий. О событиях пишет отрывочно, упуская важные моменты. (Сужу по описанию "процесса 193") Масса неточностей и умолчаний, делающих непонятным, что же вообще там происходило. Если читать только Брешковскую, то можно подумать, что ни "Народной воли", ни "Черного передела" вообще не было. А была только одна партия социалистов-революционеров чуть ли не с 60-х годов. Причем, про саму партию, про ее создание (чего я как раз ожидала) вообще ничего не пишет. Упоминает, что "пришлось много поездить" в период формирования, и все.
Обычно те мемуаристы, которые не фиксируют события во всей их полноте, много пишут о людях. В том числе о себе. О характерах, переживаниях, каких-то частных подробностях личных отношений. У Брешковской ничего этого тоже нет.
А ведь женщина-то выдающаяся. Придется читать о ней у кого-нибудь другого.
metrika: (Default)
Серебряков пишет о влиянии речи Желябова на офицеров.

"Чем объяснить тот факт, что 20 человек офицеров, не занимавшихся политикой, под влиянием сильной и увлекательной речи оратора на минуту поверил в силу революционной партии, слабость правительства, оказались готовыми вступить на борьбу с последним? По-моему, это объясняется очень просто. Усилиями воспитателей (начальства и властей) в той части головы, в которой у западного человека помещаются политические убеждения, понимание своих обязанностей, своей роли в государстве, у русских офицеров образовалось пустое пространство, в котором свободно перекатывались, подобно шарикам, ничем между собой не связанные слова: православие, самодержавие, народность. И стоило умелому человеку заполнить эту пустоту чем-нибудь более существенным, шарики переставали перекатываться, и офицеры начинали говорить другим языком. А потом те, у кого головные дверцы были слабы, выйдя на свежий воздух растеривали вновь приобретенное, и у них в голове опять начинали перекатываться излюбленные шарики."
metrika: (Default)
Серебряков пишет о влиянии речи Желябова на офицеров.

"Чем объяснить тот факт, что 20 человек офицеров, не занимавшихся политикой, под влиянием сильной и увлекательной речи оратора на минуту поверил в силу революционной партии, слабость правительства, оказались готовыми вступить на борьбу с последним? По-моему, это объясняется очень просто. Усилиями воспитателей (начальства и властей) в той части головы, в которой у западного человека помещаются политические убеждения, понимание своих обязанностей, своей роли в государстве, у русских офицеров образовалось пустое пространство, в котором свободно перекатывались, подобно шарикам, ничем между собой не связанные слова: православие, самодержавие, народность. И стоило умелому человеку заполнить эту пустоту чем-нибудь более существенным, шарики переставали перекатываться, и офицеры начинали говорить другим языком. А потом те, у кого головные дверцы были слабы, выйдя на свежий воздух растеривали вновь приобретенное, и у них в голове опять начинали перекатываться излюбленные шарики."
metrika: (Default)
Читаю про тайную типографию "Народной воли". Строжайшая конспирация. Легально проживают две женщины и мужчина, изображающие из себя почтенную семейную пару и их кухарку. Тайно с ними живут еще двое мужчин. Чтобы случайный посетитель ничего не заподозрил, кровати полагаются только легальным жильцам. Остальные вынуждены довольствоваться диваном, кушеткой, а если они заняты типографским станком (ставили, чтобы при работе меньше шума было), то спят прямо на полу по очереди. Полное равноправие, работают, делят опасность наравне женщины и мужчины. И только обязанности по хозяйству - исключительно женское дело. Мемуаристка упоминает о том, как им это надоело и с благодарностью говорит об одном из мужчин, который иногда соглашался помочь.
metrika: (Default)
Читаю про тайную типографию "Народной воли". Строжайшая конспирация. Легально проживают две женщины и мужчина, изображающие из себя почтенную семейную пару и их кухарку. Тайно с ними живут еще двое мужчин. Чтобы случайный посетитель ничего не заподозрил, кровати полагаются только легальным жильцам. Остальные вынуждены довольствоваться диваном, кушеткой, а если они заняты типографским станком (ставили, чтобы при работе меньше шума было), то спят прямо на полу по очереди. Полное равноправие, работают, делят опасность наравне женщины и мужчины. И только обязанности по хозяйству - исключительно женское дело. Мемуаристка упоминает о том, как им это надоело и с благодарностью говорит об одном из мужчин, который иногда соглашался помочь.
metrika: (Default)
В аннотациях пишут, что это книга о Германе Лопатине. Я бы так не сказала, хотя он действительно единственный сквозной герой. Скорее, это сцены революционной жизни, где в каждой части своя центральная фигура. Поэтому в некотором смысле можно сказать, что это книга и о Нечаеве,  Чернышевском,  Азефе...

У меня осталось некоторое недоумение по поводу выбора этих сцен. Если канва - биография Лопатина, то выпущены некоторые ключевые события. Если основа - развитие революционного движения, то опять не хватает основных поворотных моментов. Пожалуй, выбор сюжетов кажется логичным если рассматривать его с точки зрения проблематики 60-х (20-го века). А Давыдов все свои книги о народовольцах пишет именно языком 60-х. Если в романе об Александре Михайлове в центре была интеллигенция и власть, то здесь - цель и средство. Нравственные границы допустимого в революционной борьбе. Недаром начинается повествование именно подробным разбором дела Нечаева и периодически к нему возвращается. Что интересно, непосредственным предшественником Азефа автор видит именно Нечаева, а не Дегаева, как можно было бы думать.

Давыдов пытается показать, что заговор, тайное общество всегда ведет к нравственной деградации. "В темноте заводится плесень". Не то чтобы я с этим не соглашалась, но вопросов тут все равно больше, чем ответов. В любом случае порадовала фига в кармане, с которой автор критикует эсеров. Там нет ничего, что нельзя было бы отнести к большевикам.
С другой стороны, в этом ключе (целей и средств) я неожиданно подумала о первых неизбежных жертвах революционеров: их ближайших родственниках. Жертв настолько обыденных, что никто их в этом качестве и не рассматривает.

Что касается исторической достоверности, то она конечно на высоте. И я бы вообще не почувствовала, что это художественное произведение, если бы дело не дошло до Азефа. Даже и тут автор допускает лишь небольшие фактические неточности и чуть-чуть вполне реалистичных домыслов, чтобы ярче выразить свое отношение к герою. Но меня это почему-то сильно покоробило... Возможно, я посчитала это некоторым упрощением фигуры  главного предателя 20-го века.
metrika: (Default)
В аннотациях пишут, что это книга о Германе Лопатине. Я бы так не сказала, хотя он действительно единственный сквозной герой. Скорее, это сцены революционной жизни, где в каждой части своя центральная фигура. Поэтому в некотором смысле можно сказать, что это книга и о Нечаеве,  Чернышевском,  Азефе...

У меня осталось некоторое недоумение по поводу выбора этих сцен. Если канва - биография Лопатина, то выпущены некоторые ключевые события. Если основа - развитие революционного движения, то опять не хватает основных поворотных моментов. Пожалуй, выбор сюжетов кажется логичным если рассматривать его с точки зрения проблематики 60-х (20-го века). А Давыдов все свои книги о народовольцах пишет именно языком 60-х. Если в романе об Александре Михайлове в центре была интеллигенция и власть, то здесь - цель и средство. Нравственные границы допустимого в революционной борьбе. Недаром начинается повествование именно подробным разбором дела Нечаева и периодически к нему возвращается. Что интересно, непосредственным предшественником Азефа автор видит именно Нечаева, а не Дегаева, как можно было бы думать.

Давыдов пытается показать, что заговор, тайное общество всегда ведет к нравственной деградации. "В темноте заводится плесень". Не то чтобы я с этим не соглашалась, но вопросов тут все равно больше, чем ответов. В любом случае порадовала фига в кармане, с которой автор критикует эсеров. Там нет ничего, что нельзя было бы отнести к большевикам.
С другой стороны, в этом ключе (целей и средств) я неожиданно подумала о первых неизбежных жертвах революционеров: их ближайших родственниках. Жертв настолько обыденных, что никто их в этом качестве и не рассматривает.

Что касается исторической достоверности, то она конечно на высоте. И я бы вообще не почувствовала, что это художественное произведение, если бы дело не дошло до Азефа. Даже и тут автор допускает лишь небольшие фактические неточности и чуть-чуть вполне реалистичных домыслов, чтобы ярче выразить свое отношение к герою. Но меня это почему-то сильно покоробило... Возможно, я посчитала это некоторым упрощением фигуры  главного предателя 20-го века.
metrika: (Default)
А еще Азеф очень любил детей.
Два мальчика у него было. Когда папу разоблачили, старшему было 12, и он боготворил отца. Из петли пришлось вынимать. Папаша сбежал, а они с матерью оказались одни одинешеньки (знакомые шарахались как от чумных), почти без средств к существованию. Потом уехали в Америку. Там следы детей затерялись. Рассказывают, младший адаптировался, стал совершенным американцем. А вот старший так в себя и не пришел. Боялся иметь детей, чтобы дедушкины гены не передались.

Profile

metrika: (Default)
metrika

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16 1718 19202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 28th, 2017 10:56 am
Powered by Dreamwidth Studios